Герой

Дарья Вильке: «Если что-то и может изменить мир – так это хорошие книги»

Дарья Вильке – известный писатель. Но сама она себя так не называет. Между тем, пишет она не просто хорошие книги, а книги важные, нужные и очень своевременные. Ее последнюю работу – «Шутовской колпак» – читатели встретили очень неоднозначно. Еще бы, в книге, которая считается условно детской (хотя на ней стоит ограничение 16+) есть герой нетрадиционной ориентации. Это обычный человек, даже очень хороший, но из-за своей непохожести на других он теряет работу и должен уехать в другую страну. Тема непохожих на остальных особенно важна для Дарьи. В каждом своём произведении она пытается показать, что все мы разные, все мы не похожи друг на друга, и быть в чем-то другим – совершенно нормально.

фото Анатолия Степаненко

Вы родились в семье актёров-кукольников. Судя по всему, детство у Вас было очень необычным. Расскажите о нём. Наверняка и к куклам у Вас было не такое отношение, как у большинства девочек.

Наверное, к обычным куклам – все-таки очень похожее. А вот театральные куклы – это было всегда нечто другое. Обычные куклы были для меня всегда отдельными от человека, одушевленными лишь до какой-то степени, с ними можно было начать игру и закончить, когда хочешь. А театральные куклы казались всегда почти людьми, полностью одушевленными, каждая со своим характером, со своей волей, на них невозможно было повлиять. Дома с самого детства были куклы из списанных спектаклей – и у друзей родителей дома тоже они были, шкафы, на которых сидели куклы и висели маски, да бутафория, вроде связки ненастоящих бубликов, огромных расписных ложек из липы и так далее. Они были очень родными и нестрашными –несмотря на то, что многие из театральных кукол очень харАктерные, для постороннего, наверное, даже страшноватые. И в театре я очень любила комнату, где хранились куклы – из еще идущих и списанных спектаклей. Я могла сидеть там часами, прийти в театр и не зайти к куклам – это было совершенно немыслимо. И так же немыслимо было не рассмотреть тех кукол, которых уже повесили около сцены –приготовив для спектакля.

В театре я жила и росла – как Гриша и Сашок (герои книги «Шутовской колпак» – прим.ред.), в точности так. Мы приходили из школы не домой, а в театр, с тетрадками и учебниками. Ели там, делали уроки в гримерке родителей, а потом шатались по театру. То сидели у осветителей, то у звукооператоров, то пили чай с актерами, то ходили в мастерские и к художникам, то бегали по театру, пока шел спектакль и все зрители сидели в зале. Театр был тогда таким миром в себе, таким городом, который обеспечивал себя сам полностью – и это нам очень нравилось. Тогда там была и театральная студия, с театром работали очень хорошие хореографы и композиторы – в общем, нам повезло, мы застали очень хорошее театральное время. Внизу, в зрительском фойе, была комната так называемого педагога –была тогда такая должность в кукольном театре. У нее в комнате тоже висели старые куклы, но они для меня были какими-то неродными –то ли потому, что их ежедневно трогали чужие дети, а то ли потому, что ничего таинственного, сакрального в них больше не было. Мы бывали на всех репетициях и когда были совсем маленькими, участвовали в озвучке – папа был не только актером, но и режиссером и ставил «Котенка по имени «Гав», для спектакля нужна была фонограмма. И мы до хрипоты, очень увлеченно, орали с другими театральными детьми «Шарик! Шарик!!» Этот момент помню до сих пор. А когда стали постарше –тогда уже начались всякие кризисы и театры делились – сыграли и небольшие роли в спектакле «Краса Ненаглядная».

Вы говорили, что мечтали стать актрисой или режиссёром. Что же привело вас в педагогический университет?

От карьеры актрисы меня отговорили родители, убедив, что можно всю жизнь проработать, играя пятого грибочка слева или ромашки на заднем плане. А на режиссерский тогда никто вчерашнюю школьницу бы не взял –чтобы быть режиссером, нужен все-таки хоть какой-то жизненный опыт.

Мне всегда было интересно разное – и было ужасно жалко, что невозможно заниматься одновременно несколькими вещами, к примеру, работать психологом, археологом и изучать историю религий, а заодно и проводить время в зоологической экспедиции где-нибудь в Южной Америке. Но, к сожалению, надо было определяться –и поэтому я решила поступать сразу на исторический и в пед, на школьную психологию. Психология была мне всегда интересна – и еще я втайне надеялась решить какие-то свои проблемы. К примеру, я была ужасно застенчивой, мысль о том, что надо будет поднять трубку и позвонить кому-нибудь, повергала меня в ужас, я сразу же начинала паниковать. Так что педагогический университет – это была и самотерапия в какой-то мере.

И соответственно, как после педагогического вы оказались в журналистике?

На самом деле, там я оказалась еще во время учебы –одна из преподавательниц работала на небольшом радио и предложила нам с подругой поучаствовать в передаче. Мы пришли и остались, правда я проработала на радио недолго – хотя и было очень интересно, радиостанция располагалась в Останкино и можно было бегать в другой корпус, смотреть, как снимаются передачи – и перешла в печатную журналистику. Это как-то больше оказалось «моим».

Расскажите о своей работе в печатной журналистике. В каких изданиях Вы работали? Какие темы освещали? Работаете ли вы в журналистике до сих пор?

Я пришла в редакцию газеты «Московский комсомолец» и проработала там несколько лет. Это были как раз девяностые странное и очень интересное время. Сначала работала в телерадиоотделе, писала о телевидении, а потом перешла в отдел репортера. Там собралась тогда замечательная команда, до сих пор мне ужасно жаль, что мы не поработали вместе дольше. Было очень интересно работать – постоянно чувствовалось, что ты на нерве времени. В первый год, когда уехала в Вену, пыталась писать и дальше, но жизнь тут поначалу была настолько стрессовая, что скоро вообще прекратила писать, не могла выдавить из себя ни строчки. Потом это прошло, и изредка я писала что-то фрилансовое, в разные издания, но это стало действительно редкостью. Последние единичные статьи на русском появлялись в журнале «Story» и в «Переплете». На немецком — пара статей вышла в журнале о детской литературе Eselsohr. Вообще же чем больше я пишу текстов литературных, тем больше понимаю, что по ритму и стилю совершенно «выпала» из журналистики. По крайней мере, из сегодняшней. Она, на мой взгляд, уже очень сильно отличается от журналистики 90-х.

Вы с детства любили сочинять или желание стать писателем пришло внезапно?

Сочиняла я всегда – но сочинять и писать тексты, это все-таки очень разные вещи. Мне всегда забавно читать, когда кто-то всерьез говорит: «Вот, я с детства пишу рассказы, свой первый роман написал в двенадцать лет…» Наверное, все, кто потом стал писать – или почти все – баловались какими-то рассказами или чем-то таким. Года в два я перед сном отворачивалась к стене, чертила пальцем на обоях завитушки и рассказывала этой стене все, что произошло за день – иногда приукрашивая. А лет в 9, к примеру, мы писали с сестрами, насмотревшись фильмы по Дюма, то, что сейчас назвали бы фанфиком. Потом изобретали какие-то миры с дачными ребятами. Но я не считаю, что это как-то связано с тем, что ты потом вдруг начинаешь писать тексты. Их надо, наверное, прожить внутри – даже сказочные, и это уже очень мало общего имеет с детско-подростковым сочинительством. Когда-то, придя устраиваться на работу в газету, на вопрос главреда: «А почему вы решили, что сможете быть журналистом?», — я самонадеянно ответила: «Потому что в школе я писала сочинения лучше всех!» С возрастом, надо сказать, самонадеянности у меня сильно поубавилось. Просто однажды мне захотелось записывать то, что вдруг возникает в голове вот и все, наверное.

Вы решили написать книжку для себя или у вас был конкретный адресат?

Говорят, что у каждого есть какой-то адресат. Мне кажется, я пишу для себя лет этак дцать назад, для той, какая я была. Я была очень «книжным» ребенком, читала то, что сверстникам интересно не было, поэтому всегда думала, что мои тексты тоже если и будут интересны то только какой-то совсем небольшой группе читателей. И чем дольше думаю, тем больше понимаю, что писать можно только то, что интересно самой тебе. Ориентироваться на кого-то – бессмысленно.

Как изменилась Ваша жизнь после победы в конкурсе «Заветная мечта»? Вы почувствовали себя настоящим писателем?

Настоящим писателем я не чувствую себя и сейчас. Я пишу книги — да, и удивительное дело — их печатают, но сказать о себе «я – писатель», наверное, никогда не смогу. Тут еще, наверное, и идеалистический взгляд тоже. Говорить о себе «я писатель», это для меня что-то вроде признания это своей … ну, профессией что ли, ремеслом. А я идеалист, я считаю, что писательство может быть только призванием.

После «Заветной мечты» — самое главное, наверное, это то, что мы встретились с издательством «Самокат». Это, пожалуй, самое важное. Кстати, там была не то чтобы победа рассказ «Туманность Архипкина» вошел в короткий список, но не стал победителем. И я послала рассказ в издательство «Самокат», потому что мне нравилось то, что они делают. Я решила отправлю и будь что будет. Если не ответят или ответят отказом, то буду думать дальше. Но им рассказ понравился, и потом из него выросла целая книжка — «Грибной дождь для героя».

В Вашей первой повести «Туманность Архипкина» уже есть мотив «другого» человека, не похожего на остальных, и отношения к нему большинства. Почему для Вас это так важно?

Мне кажется, каждый из нас – «другой», каждый не похож на остальных. Кто-то – вольно или невольно примыкает к каким-то группам, ищет единомышленников, похожих. Мы всю жизнь – в поисках «своих», потому что ощущение инаковости и одиночества невыносимо. Каждый из нас – это такой гипотетический «гадкий утенок». Иногда мы, вроде бы, находим похожих по какому-то признаку, успокаиваемся. Это такое самоуспокоение, которое многим нужно для того, чтобы не сойти с ума от ощущения того, что на самом деле каждый из нас – «другой». И мне все время хочется говорить об этом, мне кажется, что вот этот поиск группы он, наверное, ведет в определенный тупик, потому что он ведет не к себе, а от себя. И от других уводит тоже, потому что каждая группа, пусть даже неназванная, неформальная, в ней свои признаки отличия и негласный кодекс поведения. Каждая группа в какой-то степени подавляет индивидуальность. Для меня самой были всегда важны книги об инаковости, об уникальности каждого, они дают возможность хотя бы представить себя оторвавшимся от некоей общности, представить, каково «другому» жить среди множества враждебных ему кодексов поведения. Я верю в то, что как только ты поставишь себя на место другого, ты никогда не сможешь относиться к нему как раньше. Все насилие в мире основывалось и основывается на идее о неравноценности. Книги о «других», наверное, могут помочь избавиться от таких идей.

На каких книгах росли Вы сами? Можете сказать, что какие-то из них особенно повлияли на Вас как на человека и на писателя?

Давайте лучше про человека! Сначала — на альбомах по истории искусства и истории кукольного театра, рассматривая картинки. Потом – на взрослой литературе. Первые вещи, которые я могу как-то вычленить – это «Руслан и Людмила» (мама рассказывала на ночь) и «Гранатовый браслет» (его я услышала в радиопостановке, читать еще не умела, но все это меня потрясло). А потом была и детская, и взрослая литература вперемешку – у нас дома большая библиотека и я брала просто все, что попадется под руку. Мои читательские эксперименты никто не контролировал, читать можно было все, вплоть до Бокаччо, к примеру. И это было большое счастье. И никто не требовал от меня книжных обсуждений – я приходила к маме что-то обсудить только если мне этого ужасно хотелось самой. Я и книги – это были очень интимные отношения, у меня сложилась с книгами своя история и свои традиции.

Наверное, на меня в той или иной мере повлияли все прочитанные книги. Были те, в которые я была влюблена, которыми я восторгалась, были те, которые страстно любила, были те, которых я боялась или те, что я ненавидела. И есть те, любовь к которым сохранилась спустя годы. Поэтому, наверное, можно назвать писателей, которых я особенно люблю, но это тоже будет приличный такой список. Каждый раз, когда меня просят назвать любимого писателя, я впадаю в ступор, потому что это по сути, невозможно, так их много.

В Вашей книге «Шутовской колпак» поднимается очень сложная, для нашего общества особенно, тема отношения большинства к человеку с нетрадиционной ориентацией. Вышла она как раз в разгар принятия всевозможных законов о пропаганде всего, чего только можно. В свете этого она выглядит ещё более актуальной и даже бунтарской. Такой вызов обществу. Это было сделано специально или так совпало?

Знаете, я никому не бросала вызов, когда писала. Я думаю, это неверно – писать, бросая вызов, желая произвести определенное впечатление. Вообще писать, наверное, лучше всего не думая ни об обществе, ни о том, как книга будет воспринята. Потому что если начать об этом думать, ничего хорошего сделать нельзя. Но это моя формула, а для кого-то верно другое. Для меня же так: писать нужно о том, что у тебя болит, что тебя волнует, что не дает забыть о себе. Выход книги с законами совпал случайно – мы не планировали этого. Когда книга была написана, казалось, что еще вагон времени на издание. Никто не думал, что региональные законы станут федеральными, что это совершенно юридически абсурдные вещи смогут всерьез обсуждать юристы в Думе и не только. А когда получилось, что они вот-вот будут приняты, мы поняли, что если сейчас не издать книгу, другой возможности донести текст до читателя в ближайшие годы может не представиться.

Мне кажется очень печальным, что книга, в той или иной мере ведущая разговор об элементарных правах человека, может рассматриваться как вызов обществу. Это, по меньшей мере, неутешительный диагноз такому обществу – если это так.

Вы знаете, как критики и читатели приняли Вашу книгу?

Мне кажется, но я могу ошибаться, что критика в основном благосклонно, а читатели – по-разному.

Как Вы считаете, способны книги в действительности повлиять на мировоззрение людей? Сделать их более терпимыми к другим?

Мне иногда кажется, что пословица «От тюрьмы, да от сумы не зарекайся», переведенная на современный русский, должна звучать – «От судьбы «другого» – не зарекайся», и неважно, в чем заключается эта инаковость: в возрасте, социальном статусе, внешности, взглядах или состоянии здоровья.

Настороженное отношение к другим, страх других и даже ненависть к другим – это ведь, на самом деле, страх перед вот этим одиночеством. Потому что в глубине души каждый из нас знает, что он тоже – другой, что он рано или поздно может оказаться в роли этого другого. И поэтому для боящегося лучше, чтобы другие исчезли, чтобы не напоминали ему об этом, что он тоже, по сути –другой. Только старается всеми силами об этом забыть, старается не замечать в себе то, что он так явно видит в этом «другом». И вот в этом, для меня, корень нетерпимости к другим. В этом страхе. Поэтому книги, которые показывают, что другой это нормально, что все мы в чем-то «другие», они как раз могут помочь избавиться от этого глубоко запрятанного страха. А если нет страха, нет и нетерпимости, как мне кажется.

И мне действительно кажется, что если что-то и может изменить мир – так это хорошие книги. Только это долгий и муторный путь, конечно, менять мир словами и книгами, и может случиться, что «только вот жить в это время прекрасное…». Но оно все равно стоит того, я думаю, по крайней мере, для меня.

Как вышло, что спектакль по «Шутовскому колпаку» будет поставлен в Нью-Йорке? Когда премьера? Вы как-то участвуете в его создании?

Тут немножко все по-другому. Однажды со мной связалась Лорин Китинг, режиссер и продюсер из Нью-Йорка, они готовили драматургический фестиваль «Propaganda: A Festival Celebrating Russian Voices» и прочитали о «Шутовском колпаке». В общем, в результате родилась идея сделать из книги пьесу и представить ее на фестивале. Для пьесы нашли очень хороших переводчиков, и в январе состоялась публичная читка «Колпака» с участием бродвейских актеров. Пока пьесу переводили, я получала перевод, меня спрашивали о нюансах и смысловых оттенках, то есть, как автор я чувствовала себя замечательно.

Теперь Лорин хочет пьесу ставить, но как все это будет и когда, пока ничего не знаю.

Вы главный редактор журнала о детской литературе «Переплёт». Расскажите, пожалуйста, зачем и для кого он был создан?

Пару-тройку лет назад было ощущение, что в детской-подростковой литературе что-то происходит, но при этом было чувство какой-то разобщенности – словно по выжженному полю поодиночке ходят какие-то люди и никак не могут на этом поле встретиться. И была какая-то настороженность – писатели и иллюстраторы не понимали, как общаться с издателями, издатели не очень знали, кто вообще сейчас пишет на русском, библиотекари терялись в потоке информации, и так далее. Мне подумалось, что должно быть какое-то место, где все мы могли бы встречаться, знакомиться, обмениваться мнениями и претензиями, затевать и обсуждать какие-то новые проекты. Вот так и задумывался «Переплет» – как площадка для тех, кто делает детскую литературу, где можно пообщаться. Я читала подобные журналы на немецком и приехала на семинар детских писателей с парой экземпляров. Показала коллегам, и Тамара Михеева сразу поддержала меня с этой идеей. И мы начали придумывать, а потом к нам подтянулись и остальные. Так получился «Переплет». Потом уже оказалось, что его читают и родители, которые хотят ориентироваться в мире детской и подростковой литературы. Несмотря на то, что вышло не так много выпусков, у меня ощущение, что климат внутри сообщества поменялся – многие перезнакомились, стало как-то проще общаться и вообще, все стали чуть ближе друг к другу.

Теперь я остаюсь лишь в роли основателя журнала – «Переплет» ребята из команды будут делать сами. А я занялась другими вещами – для меня время работы в «Переплете» закончилось. Теперь я просто с нетерпением жду нового номера, как рядовой читатель – интересно, каким его ребята сделают, что останется, что будет нового. Там совершенно замечательные люди, которые его делают, и надеюсь, будет еще много всего интересного.

Многие говорят о том, что состояние детской литературы (особенно отечественной) сейчас не самое замечательное. Что на смену Драгунскому, Носову, Крапивину, Ковалю не пришёл никто. Вы согласны с этим? Каких писателей Вы могли бы порекомендовать?

Валерий Михайлович Воскобойников однажды очень верно сказал, что так говорят равнодушные, нечитающие взрослые. Прибавлю от себя — взрослые, которые живут по инерции советского времени, когда все, что должно было дойти до читателя по разным соображениям, до него доносилось государством. Потому что сейчас как раз отечественная детская литература переживает что-то вроде Возрождения, и нужно очень постараться, чтобы этого не заметить. Просто жизнь поменялась, рынок поменялся, условия поменялись, и нужно приложить самому какие-то усилия, чтобы понять, что к чему в мире современной детской литературы. Сейчас появились жанры и нишевые книги, которые раньше были немыслимы, в том же Советском Союзе. Просто взрослым нужно провести внутренний апгрейд, что ли, и заметить наконец все то многообразие хороших текстов, которое предлагает сейчас наша литература для детей и подростков.

Писателей хороших очень много сейчас, и я все время открываю для себя новые имена, когда просматриваю результаты литературных конкурсов, к примеру, или просто вижу книги, которые издаются.

Есть и те, кто – ну, для меня, по крайней мере – являются уже такими «живыми классиками», их книги читающие знают очень хорошо, их переводят на мировые языки и так далее. К примеру, Артур Гиваргизов, Дина Сабитова, Марина Аромштам, Наталья Нусинова, Сергей Седов, Стас Востоков, Эдуард Веркин. Это только навскидку. Потом те, кто пришел в литературу чуть позже: Юлия Кузнецова, Наринэ Абгарян, Тамара Михеева, Наталья Евдокимова, дуэт Евгения Пастернак-Андрей Жвалевский, Наталья Волкова, Ирина Зартайская, Николай Назаркин, Павел Калмыков, Анастасия Орлова, Дмитрий Сиротин — да можно перечислять полчаса, наверное! Поэтому я остановлюсь – кого-то я не упомянула, просто потому что очень много хороших молодых писателей сейчас и личный список книг, написанных на русском, которые мне очень нравятся, растет каждый месяц. По-моему, такой ситуации в детской литературе у нас не было все последние лет двадцать.

Мне кажется, что в современном детском книгоиздательстве текст постепенно уходит на второй план. И издатели, и родители отдают предпочтение красивым картинкам, а не хорошему тексту. Не знаю, можно ли сказать, что это плохо, потому что хороший художник – это тоже большая ценность, но тенденция, на мой взгляд, очевидна. Вы согласны?

Нет, у меня нет такого ощущения. И, если честно, я не считаю, что большое количество иллюстрированных книжек – это плохо априори. Что меня больше волнует – это искусственное противопоставление текста и картинки. Именно в обсуждениях тенденций. Мне кажется, любое противопоставление – несколько искусственно и российский рынок просто развивается неравномерно. Это что-то вроде особенностей роста… Знаете, как растут щенки? Сначала вдруг вытягиваются передние лапы, потом непропорционально увеличивается голова… Но это совершенно нормально, и потом все равно будет хорошая, красивая собака. Главное, чтоб росла! И еще. У меня, если честно, ощущение как раз, что качественных книжек-картинок, именно российских, все-таки пока не так много, как должно было бы быть. Пока это все по большей части иллюстрации, картинки на службе у текста, а не самостоятельные произведения. Пока еще остро не хватает художников вроде Ютты Бауэр, Исоль, Ивоны Хмелевской или Бирте Мюллер, которые могут создать на страницах книжки-картинки самодостаточную историю, с собственным текстом, который будет на равных началах взаимодействовать с иллюстрациями на самые разные, зачастую важные или острые, темы. К примеру, у Ютты Бауэр есть замечательная книжка о смерти и жизни, «Дедушкин ангел», у Ивоны Хмелевской книжка-картинка о детях в Варшавском гетто «Дневник Блюмки», у Бирте Мюллер книжка-картинка «Планета Вилли», о детях с синдромом Дауна. У нас всего этого пока нет. Не хватает иллюстративных экспериментов, к примеру, графических романов для подростков или комиксов. На последней Немецкой премии по детской и юношеской литературе таких работ-номинантов было несколько, запомнились, к примеру, графические работы о времени нацизма и о войне в Афганистане. Мы пока еще очень далеки от этого всего, поэтому и говорить о перевесе иллюстраций пока рано.

фото Анатолия Степаненко

Ну и банальный вопрос как, на Ваш взгляд, можно привить современному ребёнку любовь к хорошим книгам, когда вокруг такое огромное количество более простых и, на первый взгляд, увлекательных занятий?

У меня нет общих рецептов, все дети все-таки очень разные. Но, наверное, ключевое слово тут«увлекательный»? Увлечь кого-то чтением можно, только будучи увлеченным самому. Положа руку на сердце – сколько родителей читают взахлеб и так же взахлеб обсуждают прочитанное? Давайте спросим себя, когда мы в последний раз обсуждали с друзьями и домочадцами зацепившую нас книгу? Когда чтение вообще было событием, чем-то, что мы вообще обсуждаем с этими самыми друзьями и домочадцами? Когда в последний раз мы спорили о литературных героях или идеях до хрипоты? Когда засиживались за полночь, сравнивая писателей, их подход к тому и к этому? Когда, споря с друзьями или домашними о книгах, бросались искать в тексте нужное место и цитировали.

Сейчас очень мало по-настоящему увлеченных взрослых. А по-настоящему увлеченных книгами из этого меньшинства и того меньше. Так почему же мы требуем от детей большей увлеченности, чем есть у нас?

Большинство из нас работает, потому что надо, а не потому что интересно, а книги большинство читает, чтобы убить время или по работе. Каждый справляется – или не справляется – с бессмысленностью жизни по-своему. Но меньшинство – с помощью книг. Так почему же у детей будет иначе?

Читающие если и обсуждают книгито в интернете, еще где-то, но не дома, не в пространстве семьи. Поэтому где ребенку заразиться любовью к книгам, где подхватить вирус чтения? Они по примеру взрослых идут в интернет, но шансы, что там они наткнутся на фанатов книги, невелики.

Раньше мне казалось, что достаточно создать «книжный дом» — как было у нас в семьекогда книга, даже чисто материально, является частью жизненного пространства, а книжные шкафы – важным символом дома и уюта. Мне казалось, что просто наличие книг вокруг уже очень мощный стимул к чтению. Но теперь я понимаю, что этого маловато. Книга должна быть ментально частью дома и семьи, она должна присутствовать в разговорах и спорах. И если мы будем честными с самими собой, то признаемся, что даже у самых начитанных и читающих родителей это не так. Книги у большинстваэто сугубо внутреннее переживание, а не способ общения с этим миром, не часть жизни. Вербально в жизни присутствует гораздо больше политики, финансов, новых технологий и интернета, да и просто бытовухи, чем литературы. В некоторых случаях такое поле, заполненное литературой, создают хорошие учителя или библиотечные клубы. Но это – капля в море. Без семьи ничего не получится. Но это мое мнение, возможно, есть еще какие-то варианты. Но как бы то ни было, мне кажется, что все долгоиграющие решения требуют времени, быстрорастворимых сценариев тут быть не может.

 

Share on FacebookShare on VKShare on Google+Tweet about this on TwitterShare on LinkedIn
comments powered by HyperComments
Полисад
2014-04-17 17:00:12
одно слово: восторг!
Полисад
2014-04-17 17:00:28
одно слово: восторг!
Miss-izum
2014-03-21 16:16:24
Спасибо за прекрасное интервью. Очень важны слова "без семьи ничего не получится!"
Miss-izum
2014-03-21 16:16:39
Спасибо за прекрасное интервью. Очень важны слова "без семьи ничего не получится!"
masha
2014-03-25 13:46:44
спасибо большое за отзыв!)
masha
2014-03-25 13:46:59
спасибо большое за отзыв!)