Александр Гришин: «Играть человека, у которого есть совесть — это трудно»

Артист Российского Академического Молодёжного театра Александр Гришин сыграл много запоминающихся ролей. Но самой яркой, пожалуй, стала роль нациста Шогера в спектакле Миндаугаса Карбаускиса «Ничья длится мгновение». Холодная насмешливая жестокость, с которой персонаж Гришина относится к беззащитным людям, лёгкость, с которой он берёт на себя роль вершителя судеб, ужасает и восхищает одновременно. И вот ситуация развернулась на сто восемьдесят градусов. В новом спектакле Алексея Бородина «Нюрнберг» Гришин играет судью Хейвуда, возглавляет суд над фашистами, снова выносит приговор, но на этот раз, находясь с другой стороны.

Об этом повороте судьбы, о главной премьере нового сезона РАМТА и о многом другом Александр рассказал нам.

фото Саши Торгушниковой

Первым делом поговорим о самом актуальном – о «Нюрнберге», спектакле, в котором у Вас главная роль. Вы играете судью над нацистами. В другом спектакле – «Ничья длится мгновение» – Вы сами играли нациста. Вы проводили такую параллель? Какие у Вас ощущения по этому поводу?

Первая мысль была, конечно: «Доприказывался!» (смеёмся). Параллели, конечно, есть, всё крутится по спирали. Играть злодеев, как в «Ничьей», всегда интересней, нежели пафосных героев. Но отношение партнёров и зрителей к такому персонажу, как Шогер однозначное – его ненавидят. В «Нюрнберге» другая история. Тут я нахожусь по другую сторону баррикады. К тому же, у меня, несмотря на главную роль, совсем немного текста. Поэтому убедить зрителя, что ты прав, очень тяжело.

Прав в чём?

В том решении, к которому приходит мой герой. Что по-другому нельзя, невозможно. Что никакая идея не должна быть способной заставить нас совершить несправедливость. «Ничья» и «Нюрнберг» – два разных спектакля, но по сути они об одном и том же.

«Нюрнберг», репетиция спектакля

 

«Нюрнберг» можно назвать актуальным спектаклем?

Конечно! Я преклоняюсь перед Алексеем Владимировичем (Бородиным, художественным руководителем РАМТа – прим. ред.) и тем, что он постоянно придумывает. Он гений! Он из тех людей, которые очень точно чувствуют время.

Вы считаете, театр должен реагировать на актуальные социальные, политические события?

Если он настоящий, живой, он будет отражать то, что происходит в мире, в стране. А для чего тогда театр вообще нужен?

Для развлечения, например.

Никогда не относил себя к тем зрителям, которые хотят развлекаться, и к тем артистам, которые хотят развлекать. Я готов смеяться и смешить, но всегда должен знать, для чего делаю то, что делаю. Даже ситком должен быть сделан для чего-то. Просто заработать денег? Этого мало.

Вас не разочаровывают зрители, которые приходят в театр развлечься? До которых не доходит Ваш посыл со сцены?

К счастью, в РАМТ в основном приходят люди, которым не всё равно. Но такое отношение воспитывалось годами. Мне нравится, что Бородин не идёт за зрителем. Он его воспитывает. Да, кто-то не поймёт и уйдёт, кто-то скажет – ерунда. Но те, которые поймут и останутся, потом приведут сюда своих детей.

Может быть, в нашем театре не так много комедий, но те, которые есть, сделаны со вкусом. Тут никогда не будет пошлости.

Давайте вернёмся к «Нюрнбергу». Расскажите, как рождается спектакль.

Спектакль сам по себе трудный. Инсценировка сделана на основе киносценария. А кино – это крупные планы. Нам нужно было переложить всё на театральный язык. Можно сказать, что в этом спектакле я играю на том музыкальном инструменте, на котором не привык играть. Нужно найти в себе эти струны, кнопки, клавиши, а это нелегко.

Как Вам досталась роль судьи Хейвуда? Был кастинг?

Нет, это решение режиссёра спектакля. Знаете, бывает так: получаешь роль и все равно смотришь на другие. Но в процессе работы постепенно начинаешь к своей роли привыкать, и чем глубже в неё погружаешься, чем больше работаешь над ней, тем быстрее приходит осознание её необходимости в твоем сегодняшнем «я». А там и до любви недалеко. Ведь любовь – это труд. Хотя это довольно сложно: играть мужчину, у которого, к сожалению, есть совесть (смеётся).

«Нюрнберг», репетиция спектакля

«Нюрнберг», репетиция спектакля

Вы можете сформулировать, о чём получился спектакль? Чего ждать зрителям?

После спектакля каждый сделает свой вывод, о чём он. Мне кажется, мы делаем спектакль о том, что значит – в любой ситуации оставаться человеком.

Очень хочется поговорить о Шогере. Вы частично уже сказали, но всё же – каково это – играть единственную отрицательную роль в спектакле?

Тяжело. Потому что энергия в любом случае направлена против тебя. Я не застал войны. Но отрицательное отношение к нацизму, к фашизму у нас в крови. Поэтому играть тяжело, но в результате интересно.

Самое трудное – находить какие-то вещи, за которые можно было бы ненавидеть своих партнеров. Чтобы это было убедительно. Ты же на самом деле их всех любишь. Тем более что в рисунке Карбаускиса (Миндаугас Карбаускис — режиссёр спектакля, — прим. ред.)тонкая грань: ты вроде бы ничего не делаешь, но при этом делаешь всё.

«Ничья длится мгновение»

Вернёмся немного назад. Что привело Вас в театр?

В самом раннем детстве я мечтал быть пожарным, милиционером, но когда в пятом классе увидел спектакль «Иркутская история», который поставили в нашей школе, меня не стало, я влюбился. Начал просить маму, чтобы она отдала меня в школьный театр. Но тогда я был еще слишком мал, и свой первый спектакль – «Мещанин во дворянстве» — сыграл только в девятом классе. Там есть такая роль – Ковьель, слуга Клеонта. Даже в программке моё имя стояло! Это были счастливые времена! После школы поступив в Донской Государственный Аграрный университет на факультет ветеринарии, я первым делом узнал, есть ли в университете театр. Оказалось, что был, но распался. Мы с друзьями сделали все, чтобы его воссоздать. Играли в КВН, участвовали в конкурсах художественной самодеятельности, пародировали артистов…

А почему Вы не стали получать театральное образование?

Это даже не рассматривалось. Я же из села (село Дубовка, Ростовская область, – прим. ред.), а чтобы ехать поступать в Москву, нужны были, как мне говорили, огромные деньги. Но когда меня отчислили из ДГАУ, Наталья Леонидовна, мой первый режиссер, благодаря которой я влюбился в театр, посоветовала мне все же поступать в театральный вуз. И мы стали готовиться.

В результате поступил в ГИТИС на курс Алексея Владимировича Бородина.

Вы сразу после учёбы стали играть в РАМТе?

В РАМТ меня взяли, но мне хотелось попробовать что-то еще. Я поступил в труппу Театра на Юго-Западе, где был совершенно другой, неизвестный для меня театр, было очень интересно. Там я переиграл много ролей, меня постоянно вводили в различные спектакли из богатого репертуара театра…

А что сложнее – делать спектакль с нуля или вводиться в уже готовый?

Вводиться сложнее. Когда спектакль только рождается, у тебя есть время. Это как бег на длинную и короткую дистанцию. Работают разные группы мышц, по-разному работает дыхание. Когда вводишься, нужно не испортить спектакль, влиться в уже сложившийся коллектив. Вообще, я считаю, что от вводов спектакли становятся только хуже. За исключением тех моментов, когда ввод даёт спектаклю новую жизнь. Но это бывает редко.

Сейчас Вы пробуете себя в качестве режиссёра…

Пока это только попытки. Я пытаюсь найти свой театральный язык.

Если всё получится в режиссуре, вы оставите актёрство?

Не знаю. Я пока не отношусь к себе как к режиссёру. У меня нет режиссёрских амбиций, мне просто есть, что сказать. И радостно, что есть люди, готовые слушать.

 

Share on FacebookShare on VKShare on Google+Tweet about this on TwitterShare on LinkedIn
comments powered by HyperComments