Дарья Семёнова: «Искусство не может оскорбить!»

Премьера спектакля «Кот стыда» Марины Брусникиной состоялась в РАМТе в конце прошлого года.  Спектакль получился непростым. В его основу легли произведения молодых современных драматургов — Таи Сапуриной, Ирины Васьковской и Юлии Тупикиной — о сложных, порой травмирующих и даже разрушающих семейных отношениях, о необходимости слышать друг друга и потребности любви, с которой мы все живём. Исполнительница одной из главных ролей — Дарья Семёнова — рассказала нам о том, как готовился этот спектакль, почему так важно говорить о семейных проблемах со сцены, как артисту не бояться возраста и не потерять себя и о многом другом.

«Новая драма» – довольно странный жанр для РАМТа, на первый взгляд не очень ему подходящий. Кажется, что это что-то тяжёлое, безысходное. Как на самом деле обстоят дела с этим спектаклем?

Я, к сожалению, не очень хорошо разбираюсь в современных тенденциях. Но если дословно воспринимать название – «новая драма» – получается, что это что-то, написанное современными людьми, современным языком и поднимает проблемы современного общества.
Я не могу сказать, что спектакль безысходный. Эти три пьесы абсолютно разные. Когда я читала их первый раз, подумала – та-а-ак, это какая-то чернуха! Очень тяжёлая и страшная жизнь у героев. Я тогда спорила с Мариной Брусникиной, мне казалось, что это довольно странный материал, в каком-то смысле даже инфантильный. Но Марина сказала: берём пьесу и идём читать. Я и пошла. И постепенно материал стал «открываться», он действительно очень актуальный для современного человека. Мы попытались пропустить этот материал через себя, вписать в контекст собственной семьи. Была даже идея каждому рассказать в спектакле свою личную историю. Но в итоге остался только маленький кусочек. Между первыми двумя пьесами Маша Рыщенкова рассказывает историю, правда, не свою, но это личная история реального человека. В ходе репетиций мы много вспоминали случаи из собственной жизни. И вот ты думаешь, что давно уже всё это пережил – детские обиды, непонимание со стороны родителей. Начинаешь весело это рассказывать и в процессе рассказа ощущаешь остроту и боль, пережитых ранее эмоций и обид.

«Кот стыда» (сцена из спектакля)

То есть, это спектакль о семейных отношениях?

В каждой семье есть что-то такое, о чём обычно не говорят. И мы решили это показать. Эти истории могут оказывать обратное воздействие – зрителю не нравится то, что он видит, в этом и заключается реакция. После первых спектаклей находились люди, которые говорили, что главные героини двух первых пьес, моя и Нелли Уваровой, уроды. Они ничего не дают, ничего не хотят, никого не любят. Только всё портят. И это тоже реакция. Ты не хочешь, чтобы так было. Третья пьеса, к счастью, всё уравновешивает, в ней всё заканчивается приятием и прощением.

Что вы в итоге пытаетесь донести до зрителей?

Я недавно слушала передачу на «Серебряном дожде», в которой ведущая Люся Грин переслушивала программу про бабушек и дедушек. Герои эфира рассказывали, как они были маленькими, как их в детстве называли, и очень много разных таких нежных моментов. Сама ведущая – очень иронично-циничная девица. И вдруг я понимаю, что у неё дрожит голос. Казалось бы, это не момент первого впечатления, она заранее знает, что будет говорить. И всё равно у неё комок в горле.
И вот она сказала такие слова: «Почему так сложно снять трубку и поговорить с бабушкой? Почему нас в тот момент, когда мы отказываемся говорить или как-то грубо отвечаем, молния не ударяет»? А с другой стороны, почему нас не ударяет молния, когда мы пытаемся как-то давить на детей, заставлять их становиться кем-то, кем они быть не хотят? Вот что-то такое мы и пытаемся донести до зрителей.

Расскажите о своей героине.

О которой? Во второй части я играю маму Нелли Уваровой! Это одно из достижений моей жизни. Я наконец-то перешла в другую весовую категорию. Я всегда играла девочек, детей, весёлых человечков, а теперь я мама.

«Кот стыда» (сцена из спектакля)

А многие актрисы этого боятся! Это ведь означает – возраст.

Можно бояться, но куда от него денешься? Время идёт, с этим невозможно что-то сделать. А в первой части я играю главную героиню, совсем молодую девушку. Первое лицо, как она сама себя называет. То есть, она уже смотрит на себя отстранённо. Это современное сознание, чуждое мне в силу возраста и информационных потоков, которые я сознательно мимо себя пропускаю.
Это очень странное поколение. Ты сейчас можешь сфотографировать себя и сразу на себя посмотреть. А нам приходилось ждать, пока закончится вся плёнка, пока её напечатают. У нас было время,чтобы  представить, как мы со стороны выглядим. А сейчас ты сразу видишь, какой ты. Поэтому современные подростки видят мир более реально, чем мы в своё время. Как мне кажется. Сейчас очень много документальных фильмов, снятых чуть ли не на телефон. Это очень честное познание мира.
У моей героини нет отношений с собой, нет корней, она не знает, за что ей зацепиться.

Как я понимаю, она вам не очень близка.

Мы с Мариной спорили по поводу этой моей героини. Я считала, что её поведение – чистейший инфантилизм. Возможно, я думала, что для меня это пройденный этап. Как в той истории про бабушек и дедушек. Тебе кажется, что ты всё это уже пережил, переболел, простил, понял, а на самом деле… Можно и в шестьдесят лет вспомнить, как тебе было больно из-за того, что мама не пришла к тебе на выпускной.

До конца это пережить невозможно?

Наверное, нет. А когда становишься родителем, всё это заново начинается, только ты уже с другой стороны находишься.

Зачем тогда вытаскивать это всё наружу, если нельзя справиться?

Да просто чтобы взять и позвонить домой. И сказать: привет, я жива, всё хорошо.

Мама, которую вы играете, какая она?

Это «гипертрофированная» мама. Но каждый обязательно увидит какие-то очень знакомые черты. Я иногда даже себя узнавала в своих отношениях с дочерью. Было очень стыдно.
Я, если честно, не знаю, что зрители вынесут из этой пьесы. Никогда так не делайте? Вряд ли.

А что вы для себя вынесли?

То, что я очень люблю свою маму. Очень хочу, чтобы она посмотрела этот спектакль, но переживаю, потому что некоторые меня спрашивают: ты же свою маму играешь? Да нет-нет-нет! Можно, конечно, найти какие-то общие моменты, но вообще нет. А ещё, играя эту роль, я думаю о том, каково это – быть мамой взрослой дочери. Мне это ещё предстоит.

Это ваша первая работа с Мариной Брусникиной?

Да. Я очень волновалась, потому что с женщинами-режиссёрами мало до этого работала. Приходилось бодаться. На интуитивно-эмоциональном уровне. Но в итоге мы пришли к согласию. Автор пьесы тоже женщина, героиня тоже женщина, и мы все по-женски друг друга поняли.

Вы когда-нибудь отказывались от роли?

Да, один раз, потому что у меня было очень много работы. Лучше отказаться сразу, чтобы никого не подвести. Лучше свободный артист сделает хорошо, чем занятой – плохо.

А из каких-то других соображений могли бы отказаться?

Я вообще очень послушная артистка, всегда стараюсь идти навстречу режиссёру, понять, что он хочет. Но я ужасно не люблю режиссёрскую беспомощность. Когда артист всё должен делать сам. Зачем тогда вообще нужен режиссёр? К счастью, в моей жизни таких случаев немного.

То есть, претензии к самой роли у вас быть не может? Только к личности режиссёра?

Я всегда готова пробовать, готова идти навстречу режиссёру. Обязательно надо пробовать. Увидеть – что из это получается и только после этого уже спорить.

«Кот стыда» (сцена из спектакля)

Артист – очень зависимая профессия. Вам комфортно находиться в таких условиях?

Это ужасно! Ты всё время ждёшь, надеешься и веришь, что тебя позовут.

А если не позовут, что делать?

Искать запасные пути – рисовать, шить, фотографировать, открывать магазины, заниматься благотворительностью, рожать детей, «спасать мир»…

Кстати, о детях. Ваша дочка играла в «Береге Утопии». Вы связываете её будущее с актёрской профессией?

Надеюсь, она сама выберет свою профессию. Я не буду её специально куда-то тянуть. Сейчас она сама захотела выйти на сцену. И так совпало, что как раз нужен был ребёнок в спектакль, она за один день всё отрепетировала и сыграла. Детям проще, они привыкли играть.

Какие роли дались вам наиболее тяжело?

У меня есть спектакль «Будденброки», который я очень люблю. Там просто очень физически тяжёлая роль. «Ничья длится мгновение» тоже тяжёлый спектакль, но эмоционально. «Кот стыда» тоже непростой, тут роль строится на интуитивном проживании. Тяжело играть маленькие роли. Потому что тебе надо встроиться в готовый спектакль, чтобы ничего не сломалось, а заодно и себя как-то показать. С песнями тоже сложно. Я училась в музыкальной школе, и с тех пор сыграть и спеть что-то для меня адский ад. Тяжело, когда играешь редко. Тогда начинаешь нервничать, а страх парализует. Тяжело, когда играешь слишком часто, особенно в детских спектаклях. Потому что теряется радость от игры.

«Будденброки» (сцена из спектакля»

Есть какие-то режиссёры, с которыми вы бы очень хотели поработать?

Я бы очень хотела оказаться в документальном театре. С Кириллом Серебренниковым тоже было бы очень интересно поработать. С иностранными режиссёрами — тоже, это другой язык, другой театр.

Театр сейчас переживает сложные времена. Запреты, нападки, угрозы ввести цензуру… Что вы обо всём этом думаете?

Это всё ужасно. Театр нельзя регламентировать. Вот художник рисует картину, а потом кто-то со стороны приходит и говорит: это всё крамола, это оскорбляет моё чувство. Оскорбляет – не смотри! Территория искусства – это другая территория. Она не может никого оскорблять. Искусство может быть неприличным, богохульным, чернушным, каким угодно, это его право. Запрещать искусство – это то же самое, что запрещать человеку думать.

И что делать искусству в нынешних обстоятельствах? Подстраиваться?

Если ты не свободный художник, то часто приходится подстраиваться. Если у тебя есть подчинённые, за которых ты несёшь ответственность, если ты руководишь благотворительным фондом и тебе нужно, чтобы этот фонд работал, да, возможно, где-то придётся подстроиться, если ты не хочешь, чтобы твоё дело перестало существовать.
Я не знаю, что бы я делала, если бы у меня был такой выбор. Понятно, что возникает «эзопов язык», мы постепенно возвращаемся в советское средневековье. Хотя нет. В Советском Союзе было как – у тебя есть закон о цензуре, он довольно однозначный. Ты можешь его обойти каким-то творческим путём, и в итоге твоя задумка даже выиграет от этого. А сейчас ты пытаешься как-то обойти цензуру, а тебе всё новые и новые законы на голову сыпятся.

Давайте закончим на чём-нибудь светлом. Что доставляет вам радость?

Классу, в котором учится моя дочка, психолог задал вопрос: в каком времени вы хотели бы жить – в прошлом, будущем или настоящем? Она и ещё один мальчик ответили – в настоящем. Одна девочка сказала, что в прошлом, чтобы посмотреть на своих маленьких родителей, а все остальные сказали, что хотели бы жить в будущем. Я спросила, почему? Чтобы посмотреть, как тут везде будут космические корабли летать? На что дочка мне ответила: нет, они просто очень хотят стать кем-то. И я сказала дочке: какая же ты молодец, раз хочешь жить настоящим. Надо жить сейчас, смотреть вокруг, чтобы потом не жалеть об упущенном времени и не мечтать вернуться обратно. И слушать наших детей.

Share on FacebookShare on VKShare on Google+Tweet about this on TwitterShare on LinkedIn
comments powered by HyperComments